Книга третья эго или профилактика смерти


с. 1 с. 2 ... с. 10 с. 11

www.koob.ru

Владимир Леви

ИСПОВЕДЬ ГИПНОТИЗЁРА

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЭГО ИЛИ ПРОФИЛАКТИКА СМЕРТИ

(Пролог)


...Февральская оттепель, ночь... Шепчутся капли, с глу­хим стуком падают талые комья...

..Я знаю, знаю, КТО ТЫ — но боюсь называть...

...Спешу, страшно спешу, и вот доспешился до того, что... Странно, все может кончиться в любое мгнове­ние — все и кончится через мгновение — но страшен не сам конец, а то, что я не успею — конечно же не успею! — отдать ТЕБЕ и тысячной доли своих богатств — ведь они ТВОИ... Вселенные во мне, океа­ны, бездны памятей и скорбей — неужто же лишь пы­линки праха... неужто развеется в опустошении...

Горстка времени, ничего больше? Вечность? Зачем?

О, кто бы мне подсказал, как распорядиться, как вы­кроить этот остаток...

(Черновик рукописи, фрагмент)

В день и час... (зачеркнуто)... пусть это будет 6 июня (...) года, 21.35 по московскому, пускай так — в озна­ченный, стало быть, день и час, с которого мы начина­ем повествование, Эго находился в квартире, записан­ной на имя известного психотерапевта, ученого, писа­теля, лауреата какой-то премии, президента чего-то, руководителя того и сего, члена обществ, комиссий, редколлегий и прочая, скончавшегося минуту назад.

(На полях карандашом: Смахивает на начало дешево­го детектива. «Эго» — всего лишь «я»?.. Неправда. Соз­дание, мне неведомое. Душа).

С разных ракурсов эпизод этот уже дважды являлся в предутренних сновидениях, и в одном была эта непре­менная муха, льнущая, неизгонимая муха, черт знает откуда возникающая, если уж конец или скоро... Даже в операционных, среди зимы...

Умерший сидел за столом.

Грех жаловаться, далеко не всякому везет так вот, не

шелохнувшись, впечататься в небытие. Тихой ледяной молнией обняла тело смерть: лопнул магистральный сосуд, все центры мозга отключились единогласно. Так можно вырубиться невзначай и где-нибудь на концер­те, и...

(Плотно зачеркнуто. На полях: «Хорошенькая психо­терапия для мнительных. А ведь так, как я, филигран­но щадить нервишки читателя вряд ли кто... читателя знаю подробнее, чем...»)

Неоперабельная аневризма. Никак иначе.

Но вот ошибка. (На полях: «Всякая ошибка есть неиспользованная свобода»). Это должно было прои­зойти в другом месте, не здесь. Не за этим столом.

Стараясь не смотреть, Эго приблизился.

Венецианский шедевр в стиле то ли позднего барок­ко, то ли раннего рококо (покойник всегда их позорно путал), львинолапый красавец в золотистом литье — такой стол мебелью не назовешь, это уже существо. Дух изысканно-живой, беззаботный, пьющий на бру­дершафт с вечностью, сотворил это произведение рука­ми неведомого мастера — и теперь звонко протестовал. Что такое, вопрошал он, к чему эта буфетная скоропос­тижность? Мне оскорбительно давление мертвой пло­ти, я и так многое претерпел.

Теперь уже не узнать, какими путями прикочевал в скудный дом этот ссыльный аристократ. Гнутые орехо­вые ноги уже лет шестьдесят взывали о скорой помо­щи; грудастые бронзовые рожицы побурели; врезная, цвета спелой маслины, кожа столешницы... (неразбор­чиво) царапинами и вмятинами, кое-где вспухла; на черной тисненой кайме зиял шрам, выжженный сига­ретой. Так увековечил себя приятель (нрзбр) с подруж­кой...

(Вычеркнутая страница. На полях: «К... бабушке этот домашний пейзаж. Обрыдлое логово полухолостяка. Только дети что-то замечают, а взрослые ни черта, хоть и озирают все. Действует не обстановка, а дух.)

Умерший сидел — как и был застигнут, в рабочем кресле. Рука — вжата в недописанный лист.

Взгляд уходящих не мигает. Разминованш путей бескрылый ум не постигает.

Судьба не разожмет когтей и душу, легкую добычу, ввысь унесет, за облака, а кости вниз, таков обычай и человеческий, и птичий, пришедший к нам издалека...

Морозное поле, стоячая стынь. По меньшей мере, за тридцать метров... Иной толстокожий и не ощутит, но, принагнувшись в прощании...

Отойти,- отойти. Поваляться еще немного на скрипу­чей розовощекой тахте. Вынестись за пределы клетки... Можно не подниматься, снаружи все выучено назубок.

Безгоризонтное городское пространство. Балконы, оскаленные бельем. Две лежачие башни — окно в окно. Каждый вечер там, в гнездышке, что смотрит прямо тебе в пуп, какой-то в майке и какая-то в зеленом халатике — несколько деловитых передвижений — полотенце — крем или что там — да, там, в каюте напротив...

Распружинившись, Эго прыгнул на ковер, сделал стойку, на руках подошел к столу и, возвернувшись на ноги, глянул через окаменелое плечо на бумаги.

— Можно вас попросить... Убрать лапку?..

Не среагировал.

Эго1 нагнулся, ухватил ножки кресла и отодвинул его от стола с седоком вместе, насколько смог.

В освободившемся пространстве осталась мутвобеле-сая аура. Отдунув ее несколькими энергичными выдо­хами — она нехотя, как дым трубочный, поползла не в ту сторону — и не обращая более внимания на фантом, Эго придвинул к столу вращающийся фортепианный стульчик, уселся и принялся читать.

Осенних строчек ломкий хворост, озноб, озноб... Горят слова, и рвется мысли тетива, и сердце набирает скорость. Лети, неведомая повесть, в глубины памяти стремись, стрелой в полете распрямись, настраивай, как скрипку, совесть, и пусть несовершенный^ не в звуки верует, а в дух,

и строчка выпорхнет, как птица, и ложь невольная простится...

Давал зарок, что никогда

не напишу воспоминаний,

не стану продавцом стыда.

Но есть и праздники признаний,

не взлом по ордеру, но взгляд,

каким при вскрытии глядят

на сердце — может быть, забьется...

Но это редко удается.

— О ком же это... Позвольте спросить? — Эго обер­нулся.

Кресло было пусто.

Закат заваливался за крыши; город, не знающий зари, готовился зажечь собственную, ущербную. Все на месте было внизу — полувсамделишные деревья, по­пытки газона, встрепанная песочница, кучка ребяти­шек и пенсионеров, общественная собачонка. Уже тре­тий вечер подряд у подъезда с настойчивой флегматич­ностью стояла карета скорой помощи. «Останови-те му-зы-ку!»,— умолял чей-то осипший магнитофон.

Что ж, пора. Свободные полеты в пространстве с этого мига становятся не передвижением, а лишь изменени­ем состояния. Еще там, в плену, при переходе с вось­мой на седьмую ступень ограниченности стало ясно, что время никуда не идет, что это мы Бременимся из-за неполноты нашей любвеспособности. Полномерная любовь перепрыгивает через время как девочка через скакалочку.

Эго привстал на цыпочки, потянулся, бросил прощаль­ный взгляд на рукописи — с ними уж как-нибудь разберутся — и...

Психовизор

Из «Я и Мы» Из «Дневника Эго»

БАГАЖ


Фрагмент утерянной записи Разгонка к роману

Зачеркнутое «я», сию секунду зачеркнутое, похоронен­ное в черновике,— так начинаю, как начинают писать мне письма, которые отправляют или не отправляют, как начинают все. Было вольнее придумать себе двойни­ка или полудвойника, мыслящею вполголоса, не красав­ца, себе не принадлежащего, так удобнее, но все равно нельзя без приправ, так я уже начинал.

Попроще. Еще раз оглянуться.

15 000+37+=?

Это мой багаж, мое уравнение.

Пятнадцать тысяч — сильно ли вру? — ив какую сторону? — округленное число душ, принятых за врачеб­ное время: примерно по тысяче в год, за 15 лет... Включая внезапные консультации...

А сколько вос-принял?.. И все ради единственной строчки, которая кого-то спасет? Пять-семь слов, не более...

А спасет вовсе не самая совершенная. Может быть, и вот эта.

Тридцать семь лет мне сегодня. Разум, говорят люди мудрые, в этом возрасте вступает лишь в юношество, политикой заниматься еще нельзя, врачеванием — только-только, ибо опыт лишь начинает плодоносить ясновидением, а душа, если верить поэтам, уже имеет право на пенсию.

Цифра 37 интересна некоторыми элегантными совпа­дениями. По сумме цифр — десятка; тройка, семерка, туз — ерунда, но 37 % — критический объем усвоения информации любого содержания из любого текста. Как ни старайся, больше не получается, меньше — тоже, потому что мозг сам ищет и находит свои 37 %, ни больше, ни меньше — нормальное разведение, остальное должно быть водой, фоном. 37 — излюбленный срок жизни-смерти личностей, творческих* но можно боль­ше и можно меньше.

«п» опубликованных книг. А в голове сколько?

10

1. Нос всерьёз



Когда говорят о физиономике, то обычно произносят имя человека, труды которого стали физиономической библией.

С конца восемнадцатого столетия имя это шокирует мыслящую Европу: Иоганн-Гаспар Лафатер, цюрих­ский пастор, считается основателем подозрительной дисциплины, до сих пор не получившей прав граждан­ства.

Гибкий и длинный, с торчащим носом и выпуклыми глазами, всегда экзальтированный, он походил на взволнованного журавля. Уверяли, что женщины, зави­дев его, почему-то начинали усиленно вспоминать о своих домашних обязанностях. Возможно, причиной тому была и не внешность, а проповеди, которые дышали благочестивым рвением. Одно время он состо­ял членом общества аскетов.

Трудно сказать, в какой мере натуре его свойствен был аскетизм, но художник в нем жил бесспорно. Он рисовал с детства, почти исключительно портреты, и в рисунках всецело следовал своей безграничной впечат­лительности: лица, понравившиеся ему или поразив­шие своим уродством, он перерисовывал по многу раз в филигранной старинной технике; зрительная память его была великолепна.

Как-то, стоя у окна в доме приятеля, молодой Лафа­тер обратил внимание на проходившего по улице граж­данина.

— Взгляни, Поль, вон идет тщеславный, завистливый деспот, душе которого, однако, не чужды созерцатель­ность и любовь к Вечному. Он скрытен, мелочен, бес­покоен, но временами его охватывает жажда величест­венного, побуждающая его к раскаянию и молитвам. В эти мгновения он бывает добр и сострадателен, пока снова не увязает в корысти и мелких дрязгах. Он по­дозрителен, фальшив и искренен одновременно, в его речах всегда в трудноопределимой пропорции смеша­ны правда и ложь, ибо его никогда не оставляет мысль о производимом впечатлении...

Приятель подошел к окну.

— Да это же Игрек! — Он назвал фамилию.— Ты с ним давно знаком?

— В первый раз вижу.

11

— Не может быть! Откуда же ты узнал его характер? И главное, абсолютно точно!



— По повороту шеи.

Будто бы этот эпизод и послужил толчком к созда­нию физиономической библии. С некоторых пор пас­тор твердо уверовал в свою способность определять по внешности ум, характер, а главное, степень присутст­вия «божественного начала» (иными словами, мораль­ный облик). Занятие его, надо сказать, этому благо­приятствовало. Исповеди служили превосходным конт­ролем, которому позавидовал бы любой психолог. А в альбоме теснились силуэты и профили, глаза, рты, уши, носы, подбородки. И все это с комментариями, то пространными, то лаконичными. Здесь он давал волю своей фантазии, восторгам и желчи; здесь была вся многочисленная паства, люди знакомые и незнакомые, великие и обыкновенные, и, наконец, он сам собствен­ною персоной. Вот фрагмент из его физиономического автопортрета:

«Он чувствителен и раним до крайности, но природ­ная гибкость делает его человеком всегда довольным... Посмотрите на эти глаза: его душа подвижно-контрас­тна, вы получите от него все или ничего. То, что он должен воспринять, он воспримет сразу либо никогда... Тонкая линия носа, особенно смелый угол, образуе­мый с верхней губой, свидетельствует о поэтическом складе души; крупные закрытые ноздри говорят об умеренности желаний. Его эксцентричное воображение сдерживают две силы: здравый рассудок и честное сердце. Ясная форма открытого лба выказывает добро­сердечие. Главный его недостаток — доверчивость, он доброжелателен до неосторожности. Если его обманут двадцать человек подряд, он не перестанет доверять двадцать первому, но тот, кто однажды возбудит его подозрение, от него ничего уже не добьется...»

Он верил в свою беспристрастность.

В диссертации на степень магистра наук и последо­вавших за нею физиономических этюдах, предназна­ченных для широкой публики, обосновывались начала новой науки. Совершенный физиогном, воплощением которого был, конечно, он сам,— лицо, отмеченное перстом Всевышнего. У него есть некий мистический нюх. Это главное. Остальное — опыт, знание мелких признаков, искусство анализа и так далее, тоже очень

12

важно, но имеет силу только когда есть этот вот нюх. Он озаряет все.



Слава выросла быстро, как мухомор. На физиономи­ческие сеансы ездила вся великосветская Европа, при­водили детей, невест, любовников, присылали портре­ты, силуэты и маски (фотографии еще не изобрели). И хотя с Лафатером иногда приключались ужасные кон­фузы (он принял, например, преступника, приговорен­ного к смерти, за известного государственного деяте­ля), в массе случаев он сумел доказать свою компетен­тность.

Молодой приезжий красавец аббат очаровывал всех в Цюрихе; Лафатеру его физиономия не понравилась. Через некоторое время аббат совершил убийство.

Граф, влюбленный в молодую супругу, привез ее к знаменитому физиономисту, чтобы получить новые свидетельства исключительности своего выбора. Она была удивительно хороша собой, он хотел услышать, что и душа ее так же прекрасна. Лафатер заколебался: по некоторым признакам он почувствовал, что мораль­ная устойчивость юной графини оставляет желать лучшего. Огорчать мужа не хотелось, и Лафатер попы­тался увильнуть от ответа, но граф настаивал. Наконец Лафатер решился и выложил ему все. Граф обиделся, не поверил. Через два года жена бросила его и кончила свои дни в непотребном заведении.

Дама из Парижа привезла дочь. Взглянув на девочку, Лафатер пришел в сильное волнение и отказался гово­рить. Дама умоляла. Тогда он написал что-то, вложил в конверт и взял с дамы клятву распечатать его не рань­ше чем через полгода. За это время девочка умерла. Мать вскрыла конверт. Там была записка: «Я скорблю вместе с вами».

— Вы страшный человек,— сказал Лафатеру на ауди­енции император Иосиф I,— с вами надо быть насто­роже.

— Честному человеку нечего меня бояться, ваше величество.

— Но как вы это определяете? Я понимаю: сильные страсти накладывают отпечаток, ум или глупость вид­ны сразу, но честность?

— Это трудно объяснить, ваше величество. Я стара­юсь не следовать авторитетам, а полагаться Tia чувство и опыт. Иногда все решает мельчайшая черточка. Лицо

13

может быть безобразным, неправильным, но честность и благородство придадут его чертам особую гармо­нию...



Разумеется, он начинал не на пустом месте. За его спиной возвышалась массивная тень Аристотеля, кото­рый в своем всеведении, конечно, не мог обойти столь пикантный предмет:

«У кого руки простираются до самых колен, тот смел, честен и свободен в обращении.

Кто имеет щетинистые, дыбом стоящие волосы, тот боязлив.

Те, у коих пуп не на середине брюха, но гораздо выше находится, недолговечны и бессильны.

У кого широкий рот, тот смел и храбр».

Титан античности положил начало и так называемой животной физиономике: толстый, как у быка, нос оз­начает лень; с широкими ноздрями, как у свиньи,— глупость; острый, как у собаки,— признак холерическо­го темперамента; торчащий, как у вороны,— неосто­рожность. Направление это было развито до полного тупика знаменитым Портой, художником итальянско­го Возрождения, который достиг предельного искусст­ва во взаимной подгонке физиономий зверей и людей, так что их уже нельзя было и отличить друг от друга. В лице Платона Порта, между прочим, уловил сходство с физиономией умной охотничьей собаки, по этой тра­диции знаменитого дипломата Талейрана сравнивали с лисой; у грозного Робеспьера находили в лице нечто тигриное, а старые ворчуны-аристократы времен Лю­довика XIV, говорят, были похожи на благородных королевских гончих.

Лафатер знал, конечно, что как источник практичес­ки важных сведений о человеке физиономия ценилась с древности, но у авторитетов не сходились концы с концами. Известный физиономист Зопир, тот самый, что объявил Сократу о его низких пороках и, к своему вящему удивлению, услыхал подтверждение из уст самого философа, был уверен, что большие уши — признак изысканного ума. Плиний Старший же уве­рял: у кого большие уши, тот глуп, но достигает глубо­чайшей старости.

Незаурядным физиономистом считался Цезарь. Ког­да ему хвалили Кассия, его будущего убийцу, он заме­тил:

14

Хочу я видеть в свите только тучных, Прилизанных и крепко спящих ночью. А Кассий тощ, в глазах холодный блеск. Он много думает, такой опасен.



(Шекспир)

Знал ли Цезарь, что своими сомнениями предвосхи­щает одну из самых блестящих и спорных концепций психиатрии XX века? Подбирая солдат в свои легионы, он интересовался, бледнеют они или краснеют в мо­менты опасности: тех, кто бледнеет, не брал. Однако, как писал позднее Хуан Уарте, Кай Юлий не знал многих элементарных вещей: например, что лысина признак способностей полководца. Вместо того чтобы гордиться ею, этот развратник стыдливо зачесывал шевелюру вперед.

Сам же Уарте, знаменитый испанский врач и психо­лог, был убежден, что врожденные задатки человека однозначно записаны в облике. «Чтобы определить, какому виду дарований соответствует мозг, необходи­мо обратить внимание на волосы. Если они черные, толстые, жесткие и густые, то это говорит о хорошем воображении или хорошем уме; если же они мягкие, тонкие, нежные, то это свидетельствует о хорошей памяти, но не больше».

Альберт фон Болыптедт, средневековый схоласт, ал­химик-чернокнижник, за свои необычайные познания прозванный Великим, оставил миру среди прочих откровений «науку распознавать людей», где встреча­ются следующие ценные указания.

О волосах:

«Те, у кого волосы кудрявые и притом несколько приподнявшиеся ото лба, бывают глупы, более склон­ны ко злу, нежели к добру, но обладают большими способностями к музыке».

О лбах:

«Человек, который близ висков имеет мясистый лоб и надутые щеки, бывает храбр, высокомерен, сердит и весьма тупых понятий».



О глазах:

«Наклонность женщины к блуду узнается по подъ-ятию век ея».

О носах:

«Долгий и тонкий нос означает храброго, всегда

15

близкого к гневу, кичливого человека, который не имеет постоянного образа мыслей».



«Толстый и долгий нос означает человека, любящего все прекрасное, но не столь умного, сколь он сам о себе думает».

О голосах:

«Голос, который от краткого дыхания тих и слаб, есть знак слабого, боязливого, умного человека со здравым смыслом и немного употребляющего пищи.

Те же, у коих голос беспрестанно возвышается, когда они говорят, бывают вспыльчивы, сердиты, смелы и толсты».

И наконец, о верчении головой:

«Кто вертит головою во все стороны, тот совершен­ный дурак, глупец, суетный, лживый плут, занятый собою, изменчивый, медлительного рассудка, разврат­ного ума, посредственных способностей, довольно щедрый и находит большое удовольствие вымышлять и утверждать политические и светские новости».

Прервемся на этом шедевре. Совершенный дурак, глупец, развратного ума...

Этим, конечно, и не пахло в трудах эстетичного па­стора — он был на уровне века, все у него было изы­сканно и парадоксально.

Ямка, раздваивающая узкий подбородок, который выступает вперед «каблуком», свидетельствует об осо­бой живости и сатирической злости ума при благород­стве души; такая же ямка на подбородке широком и скошенном — верный признак двуличия и порочных наклонностей. Сильно набухающая Y-образная вена на лбу, линия которого в профиль совершенно пряма, говорит о страшной свирепости в сочетании с хит­ростью и ограниченностью (римский император Кали­гула). Однако если такая вена пересекает лоб закруг­ленный, с хорошо выраженными надбровьями, то это знак необычайных дарований и страстной любви к добру.

Гениальность Ньютона физиономически выразилась в строго горизонтальных, очень низких бровях; тонкий поэтический вкус Гёте — в очертаниях кончика носа.

Вчитываясь и всматриваясь в изящные иллюстра­ции, вы начинали этому верить! Как ни язвительны были критики, они ничего не могли противопоставить популярности Лафатера. Жадная толпа желавших уз-

16

нать истину о себе и ближних все увеличивалась, и, удовлетворяя ее, пастор все более изощрялся.



Самым яростным критиком был Лихтенберг, физик, философ и эссеист, умнейший человек своего времени. Этот убежденный материалист написал целую диссер­тацию, опровергающую физиономику. Тезис «внеш­ность обманчива» получил в ней до сих пор не прев­зойденное обоснование. Лафатер обвинялся в том, что в носах писателей он видит больше, чем в их произве­дениях; что если следовать его теории, то преступников следует вешать до совершения преступления. «Если ты встречаешь человека с уродливой, противной тебе физиономией, не считай его, ради бога, порочным, не удостоверившись в этом!»

Патер отвечал кротко и обтекаемо; он выбрал испы­танный способ полемики: соглашаться с доводами оппонента. Да, внешность обманчива, но в этом и сос­тоит волнующая деликатность предмета, это и требует для проникновения в душу, закрытую за семью печатя­ми, божественного чутья. Прирожденный физиономист наделен даром осмысливать скрытое знание чувства.

Его истинная стихия начинается там, где кончается очевидное, где под масками и мимикрией идет тончай­шая игра глубоких подтекстов. Его не проведет даже тот знаменитый дипломат, о котором писали, что, если его ударят сзади ногою, собеседник не приметит в лице ни малейшего движения; под строгой миной вельможи он узрит беспомощного супруга и растерянного отца.

Поклонники боготворили Лафатера, считали его провидцем. Граф Калиостро, величайший шарлатан Европы, боялся его: возможно, видел в нем конкурен­та, а может быть, опасался разоблачения: физиономия у него самого была варварская. Лафатер искал встречи, но Калиостро невежливо уклонялся: «Если из нас дво­их вы более образованны, то я вам не нужен, а если более образован я, то вы не нужны мне». Лафатер не обиделся и написал Калиостро письмо, в котором просил разъяснить, хотя бы письменно, каким путем тот приобрел свои чудовищные познания. В ответ была получена записка: «In herbis, in verbis, in lapidibus» — знаменитая фраза: «В траве, в слове, в камне», которой авантюрист пользовался в трудных случаях жизни.

Лишь один человек вскоре после смерти Лафатера своей громкой известностью едва не затмил его имя.

17

2. Движения в органе самолюбия



Сын венского торговца Франц Галль, честолюбивый, глубокомысленный и наблюдательный отрок, заметил, что у двух его однокашников, отличавшихся особой легкостью запоминания, были выпуклые глаза.

Окончив медицинский факультет, он рьяно принялся за изучение мозга. Появились его анатомические рабо­ты, в которых мозг впервые был разделен на три глав­ных этажа: нижний — продолговатый мозг, «орган жизненных процессов»; средний — подкорка, «орган склонностей и влечений»; верхний — кора полушарий, «орган интеллектуальных качеств души». Этого было достаточно, чтобы обессмертить имя и лишиться про­фессуры по обвинению в материализме, но Галль не успокоился. Когда размещение душевных задатков стало для него в принципе ясным, он отдался разра­ботке давно зревшей идеи: череп — одежда мозга, а через одежду можно кое-что прощупать.

У двух венских чиновников, осмотрительность кото­рых доходила до степени невероятной мнительности, на заднебоковых частях темени обнаружились большие выпуклости — так была найдена шишка № 11, орган осторожности, прозорливости и неуверенности. В церк­ви с удвоенной силой молились прихожане, у которых сильно выдавалась средняя часть темени,— в результа­те исследований был выявлен орган почтительности и нравственного чувства, а рядом с ним — орган теосо­фии, или богомудрия. У Рабле, Сервантеса, Свифта, Вольтера и многих других людей, отличавшихся осо­бой склонностью видеть все в смешном свете, верхние части боковых сторон головы оказались спереди силь­но округленными — шишка № 23, орган остроумия...

И вот карта черепа готова. Здесь и орган кровожад­ности, и престол физической любви, и знаменитая математическая шишка — все кропотливо обозначено кружками и цифрами. Галль отправляется в турне по Европе с пропагандой новой системы — френологии (френ — значит «душа»). Его лекции вызывают сенса­ции, одни приходят в восторг, другие обвиняют его в шарлатанстве. Он творит чудеса: ощупывая череп, даже с завязанными глазами, мгновенно определяет даро­вания, добродетели и пороки, предсказывает судьбу. К нему привели шестнадцатилетнего Шампольона, вун-

18

деркинда, который лет двадцать спустя расшифровал египетские иероглифы. Юноша был уже полиглотом, но Галль не знал о нем ничего. Едва прикоснувшись к его голове, вскрикнул: «Ах! Какой гениальный линг­вист!»



А вот как проходили френологические сеансы (по записи одного из учеников Галля):

«Несколько минут я слегка надавливал внешние пок­ровы... и отчетливо чувствовал значительное движение и пульсацию в органе самолюбия; такие же движения, хоть и слабые, замечались и в органе тщеславия. Я начал говорить с девочкой, но она была робка и застен­чива и сначала ничего не могла отвечать. Оживленные движения в органе самолюбия показывали, однако, что при всей застенчивости орган этот был у нее деятелен. Затем, когда мне удалось расшевелить ее и ободрить, движения в органе самолюбия ослабли, но в органе тщеславия продолжались. Однако как только я загово­рил с ней о ее уроках и успехах, снова увеличились движения в органе самолюбия. Я похвалил ее, и движе­ние снова уменьшилось. Результат получался один и тот же, сколько раз я ни повторял свои опыты».

Что добавить к этой фантастике? Что одержимость находит искомое, что вера способна увидеть невиди­мое, ощупать несуществующее? Это было не шарлатан­ство, а иллюзия возбужденного разума. Настоящие шарлатаны-френологи появились уже после смерти Галля. Он похоронен в Париже без головы, которую завещал для пополнения своих коллекций.

ЭГО. Из дневника

По мне можно учебник писать: я человек исключи­тельно средний. Только уцепиться не за что; что ни скамей, будет правдой. Но вот беда: не истинной прав­дой.

Если можно сказать о ком-то, как о представителе определенного темперамента, характера, типа личнос­ти,— то это не я. (И не Ты...).

Никто 'не может быть к себе объективным, но я ис­хожу не только из самооценок. Сумма данных извне — достаточно велика, чтобы сказать, что характеров у меня много, темпераментов — много, личностей —

19

бесконечно много. И чему же тут удивляться? Если я заявлю, что натура этого человека составлена из край­ностей и противоречий, непредсказуемостей и контрас­тов,— кто усомнится, что это о нем?.. Хрупкость и болезненность, как у всякого ребенка, сочеталась с крепостью и выносливостью, безграничная жизнерадос­тность — с безмерной тоскливостью; беззаботность с тревожностью, общительность — с замкнутостью, восприимичивостъ с тупостью. В детских, подростко­вых и юношеских компаниях перебывал во всех положе­ниях и ролях, от вожака до изгоя. Был отличником, отстающим, лодырем, трудягой, шпаной, обществен­ником, хиляком, первым спортсменом, звездой, зану­дой, в дальнейшем — честным малым и проходимцем, альтруистом и прохиндеем, развратником и аскетом, хапугой и бессребренником. Всему этому, как у всех, соответствовали перемены физиономии. Многосостав­ный сплав, чьими-то невидимыми руками переливаемый из формы в форму...



3. Психогностика, или Искусство быть проницательным

Что же дальше?

К чему привели многовековые блуждания? И почему мы о них снова заговорили?

Науки, созданные Лафатером и Галлем, давно при­числены к разряду ископаемых. О них редко вспоми­нают, хотя в некоторых странах френологи и физионо­мисты под сурдинку кормятся до сих пор — наряду с астрологами и прочей оккультной братией.

Но странное это противоречие мучает и меня: с од­ной стороны — варварство мысли, наивность квазите­орий, с другой — чудеса проницательности. Прозре­ния, прорицания. Виртуозная практика.

Или это была дутая репутация, молва, анекдоты?

Нет, я верю, что и Лафатер и Галль были действи­тельно на высоте, как, впрочем, и гадатели и прорица­тели всех времен и народов. Ни изощренные комбина­ции признаков, ни мистические откровения, ни шиш­ки не имели прямого отношения к их успеху. А дело в некоем феномене, широком и многоликом...

Назовем этот феномен человекоощущением. Его мож-

20

но было бы назвать и психогностикой (от слов <психэ» — душа и «гнозис» — знание). Или так: психовидение. Тогда человек, так ли, эдак ли проникающий в душу другого, может назвать себя психовизором. Смешнова­то и страшновато, согласен. Но это есть, было и будет.



«Банкирские дома и конторы Китая в совершенстве усвоили всю методику банков европейских и амери­канских.

Но в одном пункте — правда, весьма чувствитель­ном — китайцам не хватает этой методики: по вопросу определения кредитоспособности и добропорядочности клиента.

(Это пишет в книге «Неравнодушная природа» Сер­гей Эйзенштейн, которого, я надеюсь, не надо предс­тавлять читателям; речь идет о банкирских домах ста­рого, дореволюционного Китая.— В. Л.)

Здесь, в китайских банках, кроме всего обычного набора гарантий, требуемых банком, клиента подверга­ют еще проверке через... гадальщика.

И вот наравне со счетными машинами, сейфами, телеграфными установками и прочей «аппаратурой» банка в отдельном окошечке оказывается таинственная фигура гадальщика, перебирающего тонкими пальца­ми палочки с таинственными знаками.

Гадальщик пристально глядит на клиента, а пальцы его автоматически судорожными движениями выбра­сывают палочку за палочкой из многих десятков, кото­рые быстро перебирают его руки.

По знакам на вылетевших палочках гадальщик нахо­дит ответы в громадной таинственной книге, и только если сочетание ответов дает общую благоприятную картину морального облика клиента, банк соглашается открыть ему кредит. Без этой проверки никакие ос­тальные гарантии кредитоспособности, как бы внуши­тельны они ни были, силы не имеют!..

В чем же здесь секрет?..

...Гадальщик, вглядываясь в клиента, воссоздает его психологический habitus (облик.— В. Л.) и таким обра­зом улавливает свое собственное ощущение моральной благонадежности испытуемого.

А палочки?

Опытный гадальщик настолько владеет своими па­лочками, что игра их почти рефлекторно вторит нюан­сам движений его пальцев, и при определенном движе-

21

нии пальцев вылетают определенные палочки. И при гадании гадальщик выбрасывает именно те палочки и с теми знаками, которые дают клиенту ту характерис­тику, что вычитал опытный имитатор и физиономист-гадальщик из его лица, облика и поведения».



Интуиция многоязыка. Дело, конечно, не в палочках, не в знаках и не в магической книге, а в том, что гадальщик — лицо материально ответственное. Банковское дело слишком серьезно, чтобы подобная процедура могла быть чисто символической фикцией. А гадальщик «...улавливает свое собственное ощуще­ние...».

«Он — это я. Я — это он. Вчувствовался. Перевопло­тился. Теперь посмотрим, что я вот с этой физионо­мией делаю в этом банке...»

Такое?

«Взгляд... взгляд... Губы... Взгляд... Вот с таким взгля­дом... С такими губами... Подвел... обманул... Оказался жуликом... Нет, не с такими...»



- Так?

Нет, скорее всего пустота, автоматизм, транс вроде того, в котором играют в рулетку. Или что-то близкое тем смутным соображениям, которые движут вконец пропившимся, высматривающим, у кого бы в толпе попросить десять копеек...

Но разве мало благородных профессий, в которых необходима физиономическая интуиция и которые вырабатывают ее вполне прицельно и определенно? Она нужна всем, кому приходится иметь дело с людь­ми. Решение принимается в условиях «дефицита ин­формации»: такой дефицит всегда огромен там, где дело касается живого человека.

Достаточно опытный врач ставит некоторые диагно­зы с первого взгляда, но в большинстве таких случаев обосновать свою догадку может не более вразумитель­но, чем гадальщик китайского банка. Он не знает, в чем дело, не отдает себе отчета, он чувствует. Когда молчат анализы и глухи приборы, жизнь и смерть бросают свои блики и тени на лицо, звучат в голосе.

Один мой знакомый доктор, обедая в диетической столовой, развлекался тем, что ставил на ходу диагно­зы: вот этот — гастритик, этот — колитик, это печеноч­ник, это язвенник.. Он проверял себя, вступая в раз­говоры.

22

— Ну хорошо, печеночник желтушен, колитик бледен, а язву-то как ты ухитряешься ставить без рентгена? — допытывался я.



— Habitus...

Милиционер, мгновенно определяющий в толпе ра­зыскиваемого преступника, хотя он его никогда не встречал и не знает примет; таможенник, видящий насквозь чемоданы и их владельцев; режиссер, угады­вающий в прохожей девчонке кинозвезду,— что они могут сказать о побудительных мотивах своих внезап­ных решений?

Ничего. Почти ничего... Интуиция...

4. Был ли Шерлок Холмс хорошим физиономистом?

Слагаемые психовидения включают физиономичес­кое чутье как частность. А может быть, и как центр.

В самом деле, что значит — разгадать человека, ви­деть его «насквозь»?

Это означает — в самом общем и существенном — предвидеть его поведение... Его умозаключения и пред­ставления. Его чувства... При взгляде назад, в прошлое, это позволит связать в один узел пучки противоречи­вых поступков и увидеть несообразности в мнимом благополучии.

Безумно сложно. До глупости просто. На какой отре­зок времени? В каких ситуациях?

На мгновение — здесь и сейчас — или на годы вперед (назад)?

Ощутить человека — это значит увидеть в одно мгно­вение всю его личность. Как Моцарт, который слышал свои симфонии сразу, одномоментно, свернуто. Воз­можно ли это? Ведь человека нельзя воспринять вне конкретного времени и пространства, он всегда в пото­ке событий, в клубке обстоятельств: наше впечатление схватывает его, как тонкий прицельный луч, на неуло­вимой грани прошлого и будущего.

Прототип Шерлока Холмса, доктор, учитель Конан-Дойля в медицинском колледже, своей острой наблю­дательностью, цепкой памятью,, быстрыми ассоциаци­ями и безупречной логикой потрясал воображение. По грязи, прилипшей к башмакам пациента, он определял

23

маршрут его следования, по выправке — вид частей, в которых тот служил, по рукам — профессию. Иными словами, это был мастер быстрого и четкого определе­ния жизненной ситуации человека. Это важно, но для психогностики только прелюдия. Что касается физио­номического чутья, то здесь доктор, кажется, не шел дальше быстрого и точного определения националь­ности. Маловато.



Его литературный двойник в этом отношении тоже особенно не блистал, хотя и впивался иногда со страш­ной пронзительностью в глаза подозреваемым, убивая их психологически наповал. Принцип теста — по ма­лому о многом, по детали о целом — получил у Шер­лока Холмса блестящее развитие, но не в психологи­ческом плане. Да ведь и задачи у него были узкие, одноплановые.

Психогностика, психологические прогнозы — это бескрайняя межчеловеческая стихия, от дипломатичес­кого фехтования до любви с первого взгляда, от при­держивания двери в метро до общения двух гениев. Да и дурак дурака видит издалека. Кстати, понятие «дурак» заслуживает самого пристального исследования. (Одно из последних определений — «дурак тот, кто считает себя умнее меня».) По сути же дела «дурак», так же, как «мерзавец», «талант», «гений» и прочая,— это штамп межчеловеческих ожиданий со сложнопеременным значением, содержащий грубый прогноз поведения. В обыденном языке, этом музее мысли, содержатся и примитивные шкалы различных человеческих измере­ний (интеллектуальное, эмоционально-нравственное) и начатки типологий — давние предвестия того, чем занимаются сегодня психологи. Повседневная психо­гностика относится к психологии так же, как здравый смысл к философии.

Но вместить человека в свое ощущение?..

Странно, что два таких полярных по душевному скла­ду и отношению к людям человека, как Горький и Шопенгауэр,— один человеколюб, другой — мизант­роп,— оба утверждали, что их первое впечатление о человеке в конце концов оказывалось самым верным. Это тем более странно, что установлено эксперимен­тально: первое впечатление весьма далеко от истины. Не в том ли дело, что исследовались эти впечатления на основании отчетов испытуемых?

24

Шопенгауэр советовал рассматривать лицо в момент, когда человек полагает, что его никто не видит (нет маски), и тут же как можно скорее и четче фиксиро­вать возникающее впечатление. Ибо к лицу, писал он, тотчас же привыкаешь и, в сущности, перестаешь его видеть, как быстро перестает ощущаться запах или после одной-двух рюмок вкус вина.



Здесь что-то ухвачено. Вероятно, действительно есть мастера, умеющие извлекать из физиономического впечатления максимум сведений — Шерлоки Холмсы от психогностики. А с другой стороны, люди, наверное, различаются и по своей доступности такому непосред­ственному анализу. Может быть, искусный психогнос­тик-физиономист — это тот, кто умеет верить себе. Именно умеет, то есть чему-то верит, а чему-то нет. В первое впечатление — потому, что вы не знаете именно данного человека,— должен вноситься максимум от всего опыта общения с людьми — некий концентрат знаний, предрассудков, интуитивной статистики проб и ошибок.

Как и вся наша память, как вся работа ума, этот сгусток лишь частично осознается.

Если опыт достаточно велик, а впечатлительность остра, то прогноз, возникающий в подсознании, может быть, действительно оказывается достовернее сведе­ний, которые являет сознанию памеренное поведение. Но, возможно, и наоборот: чем меньше опыт, тем лучше. Маленький ребенок вбегает в комнату, полную незнакомых взрослых. К кому?.. Я всерьез верю, что его выбор может служить тестом на доброту. Ведь ди­тя — это почти голое подсознание. Или колоссальный опыт, или совсем ничего, tabula rasa...

Может быть, здесь срабатывают какие-то древние инстинктивные механизмы, которые природе приш­лось вложить в нас для ориентировки в самом важном: жизнь или смерть...

У Шолохова: от человека — жуткого человека, анти­человека,— когда он входил в конюшню, шарахались лошади. Люди не шарахались, а лошади шарахались. У Бунина в рассказе «Петлистые уши»: животный страх проститутки перед посетителем, хотя он ничего осо­бенного не делал. Или у Пушкина в «Сказке о мертвой царевне»: собака лает на нищенку.

«Мы инстинктивно знаем ужасно много,— писал Лев

25

Толстой,— а все наши сознательные знания так жалки и ничтожны в сравнении с мировой мудростью. И часто мы только в старости сознательно узнаем то, что бессознательно так хорошо знали в детстве»...



Человекоощущение — это некий психологический прогноз, эмоционально окрашенный. Но как редко мы можем (верно ведь?..) отдать себе отчет в том, на каких же «параметрах» он основывается... Чтение генотипа?.. Да, мы сразу замечаем лицо идиота с нарушениями в хромосомном наборе, иногда даже с единственным патологическим геном. О том, что с генами, неспеци­алист не знает, но зрительное впечатление четко гово­рит: патология, «типичное не то». Может быть, нечто подобное в более слабой степени происходит и в случа­ях, когда патологии нет, а просто что-то не то?.. (Или что-то то...).

Трудно представить себе, до какой степени тонко эмоциональное восприятие человеком человека и сколько в нем безотчетного.

В психологической лаборатории большому числу мужчин показывали две одинаковые фотографии од­ной и той же светлоглазой блондинки. Все испытуемые нашли девушку более привлекательной на одной из фотокарточек, но ни один не сумел вразумительно объяснить почему. «Здесь симпатичнее», и всё. Реши­тельно никто не заметил, что на более симпатичной фотографии у блондинки слегка расширены зрачки. И только. Более прозрачной иллюстрации роли подсозна­тельных восприятий в наших предпочтениях, пожалуй, не найти. Остается гадать, почему расширенные зрач­ки придают симпатичность. Зрачки расширяются, во-первых, от темноты, во-вторых, от сильных эмоций. Ну и конечно, от атропина, растительный источник которого имеет старинное название «белладонна». Кра­савица. Эффект известен, оказывается, испокон веков.

Мы сидели в кафе, в центре Москвы.

— Вон посмотри, за столом двое. По спинам вижу, что иностранцы.

Я взглянул: мужчина и женщина; лиц не видно; одеж­да ничем особенным не отличалась, но спины (или затылки?) были действительно иностранные, это я тоже сразу заметил. Мы убедились, что не ошиблись, хотя уяснить себе, в чем же именно состояло инопод-данство спин, так и не смогли.»

26

Слово «личность» имеет корень «лицо», в этом глубо­кий смысл. Начав с физиономики, мы сразу очутились на сквозняке общений. Лицо — это и зеркало, и зана­веска, и броня, и рентгеновский экран — у кого и для кого как..



У сильного психовизора может быть слишком сла­бый ум, чтобы понять открывшееся. Наша взаимная психогностика по большей части малоуспешна, но порой необъяснимо точна; и парадокс общения состо­ит в том, что мы знаем друг о друге и меньше и больше, чем полагаем.

ЭГО. Из записей к «Сквозняку»

Я понял, давно уже понял, что рассудочным разумом жизненное уравнение свое решить не сумею, слишком уж много в нем неизвестных и всяческих сложнозависи-мых переменных. Все шатко, все призрачно, дуновен-но — и моя жизнь, и близких, и всечеловеческая... При­зывать себя срочно мудреть и чего-то там дости­гать — глупость уже надоевшая, уже даже и не смеш­ная. Не помудрею. «Жить как живется» — не могу тоже, не свинья ибо. Вот почему духовные мои омове­ния — все размышления, все медитации и молитвы к одному сводятся: к благодарности, простой благодар­ности Сущему. Нет, не пойму этот мир — уже понял это. Жизнь мне подарена, вернее, одолжена, у меня ее заберут обратно,— я сотворяю из нее, что умею, что получается; а получается не совсем хорошо, даже сов­сем, наверное, нехорошо, но не мне судить, я ведь по отношению к ЦЕЛОЙ ЖИЗНИ вполне слабоумен. Так что ж, неужели же не сказать спасибо?...

5. Говорящие звери. Другой интеллект

Когда-нибудь речь исчезнет, говорят фантасты. И ста­нут люди общаться телепатическим или еще каким-нибудь пара-путем, и понимать друг друга мгновенно и совершенно.

Это когда-нибудь. А пока нагрузка слова в общении и мышлении столь велика, что мы в конце концов при­выкаем думать, будто слово умеет и знает все. Забыва-

27

ем, что есть миры и миры, невместимые в слово. Музыка — только один из них.



Совсем рядом с речью, в тесной с ней спайке работа­ют и иные средства общения, древние и неумирающие. Проще всего разглядеть их, обратившись к четвероно­гим.

Незадолго до первой мировой войны сенсационную известность приобрел сеттер Дон, состоявший на служ­бе в своре германского императора. Пес этот умел говорить по-немецки. Лексика его, правда, была не слишком богата. Hunger (голод), Kuchen (пирог), ja (да), nein (нет), да свое собственное имя «Дон» — вот и все, что мог он произнести в ответ на задаваемые вопросы; кроме того, как уверяли, по собственной инициативе выкрикивал «ruhe» (тише! спокойно!), ког­да другие собаки лаяли слишком громко.

Это не кажется столь уж невероятным, если принять во внимание характерные особенности немецкого про­изношения; однако авторитетная ученая комиссия подчеркнула в своем отчете, что Дон не рычит и не выпаивает слова, но отчетливо произносит, и в под­тверждение увековечила звуки собако-человеческой речи на фонографе (запись не сохранилась).

Тем же знаменит был кот русского литератора П. В. Быкова по имени Мамонт. Говорил этот кот, ес­тественно, по-русски. На вопрос, хочется ли ему есть, он обыкновенно отвечал «да-да», а на вопрос, чего же именно он желает, произносил: «мя-я-а-са». В минуты душевной депрессии выговаривал: «бе-едный Ма-а-монт»,— и, если ему отвечали в том же тоне, мог беседу поддерживать.

В наше время таких феноменов уже не встретишь, слишком придирчивы стали ученые комиссии. Зато в том, что с животными можно общаться как словами, так и без слов, ученые не сомневаются.

«Моя старая собака Тито, чья праправнучка живет сейчас в нашем доме,— пишет Лоренц в книге «Круг царя Соломона»,— могла точно определять, кто из моих гостей действует мне на нервы и когда именно. Ничто не могло помешать ей наказать такого человека, и она неизменно проделывала это, мягко кусая его в ягодицу. Особой опасности всегда подвергались авто­ритетные пожилые джентльмены, которые в разговоре со мной занимали хорошо известную позицию: «Вы

28

ведь слишком молоды».». Не успевал гость произнести нравоучение, как его рука с тревогой хваталась за то место, которое Тито пунктуально использовала для вынесения своего приговора. Я никогда не мог понять, как это происходит,— собака лежала под столом и не видела ни лиц, ни жестов гостей, сидевших вокруг него. Как она узнавала, с кем именно я разговаривал и спорил?»



Как?... Еще много каналов. Дыхание — разве мало? Если есть психобиополя, то собаки, наверняка, чувст­вуют их и качественно, и количественно, определяют направленность. Но есть — и это уж точно — сигнали­зация знаковая, вполне натуральная, о которой собака знает лучше хозяина.

«Для передачи настроения совсем не обязательны такие грубые действия, как, скажем, зевота. Напротив, ее характерная черта — как раз в малозаметности сиг­налов: их очень трудно уловить даже опытному наблю­дателю. Загадочный аппарат передачи и приема подоб­ных сигналов чрезвычайно стар, он гораздо древнее самого человеческого рода и, несомненно, вырождается по мере того, как совершенствуется наш язык».

Ключ к психологии собаки — удивительная способ­ность к двигательному предвижению. Собака мысленно (не знаю, как иначе сказать) продолжает каждое ваше движение, в том числе и те мельчайшие, в которых вы сами себе не отдаете отчета. Она их видит словно под микроскопом; и, наверное, не только видит... Легко понять, почему у нее развилась из рода в род такая способность: она и охотник и сторож. В какие-то доли секунды должна определить, как поведет себя другое животное, другая собака, человек,— очень конкретно: куда побежит, что сделает — ударит, укусит?.. Опреде­лить тактику... Ваша собака лучше вас знает, свернете ли вы направо или налево, пойдете по дороге далеко или только несколько шагов, а потом обратно. Отсюда и животная квазителепатия а-ля Дуров. Бульдог Дези, выделывавший по мысленным приказам невероятные антраша, ввел в заблуждение самого Бехтерева.

Из непрерывного, предвосхищающего двигательного прогнозирования получается, между прочим, и типич­ный собачий бред отношения: полнейшая убежден­ность пса в том, что ежели вы приближаетесь к нему в момент, когда он занялся костью, значит, вы вознаме-

29

рились отнять у него эту кость. Основания на то: во-первых, кость вкусная; а во-вторых, раз вы делаете одно движение, значит будет и следующее, в том же направлении... И приходится зарычать, а коли не пони­маете, то и тяпнуть.



Настоящее общение с животным есть высокоинтел­лектуальный процесс, ничуть на менее сложный, чем общение с человеком. Это искусство особо дается имен­но тем людям, которые в общении с себе подобными далеки от успеха.

Шизоидные и умственно отсталые дети нередко от­носятся к животным с особой любовью и понима­нием — и пользуются взаимностью (как тургеневский Герасим...). Когда человеческие каналы общения чем-то подавлены, древние, прачеловеческие высвобожда­ются, действуют полной мерой...

В современной цивилизации интеллект ограниченно отождествляется с развитием словесно-логическим, речевым. Но есть интеллект и внеречевой: двигатель­ный, чувственный, эмоциональный — то, что может быть несравненно выше у какого-нибудь идиота. Нечто издревле темное, но с перспективой...

Охотник с собакой, всадник на лошади — бессловес­ное взаимодействие, совершенное взаимопонимание в рамках поставленной цели. Но общение с животным подобно любовному, оно не сводимо ни к какой общей задаче; оно, скорее, подобно музыке — не разыгрывае­мому дуэту, а совместной импровизации, в которой действия координируются лишь частично. Так обща­ются люди с дельфинами.

То же самое — у кроватки младенца месяцев от двух до семи. Если вы застанете его в хорошем настроении и удастся войти в общение без сюсюканья, вам будет подарена уйма взглядов, улыбок, непередаваемых зву­ков, которые родят в вас сонм откликов... Отойдите, и все исчезнет. Вас тянет к нему снова. Вернитесь — и вы опять почувствуете себя в другом измерении, раство­ритесь...

ЭГО. Из зарисовок. «Сквозняк»

Жизнь моя похожа на постепенное (с провалами) про­сыпание и воспоминание. И на засыпание, и на забвение тоже...

30

С рождения (до?..) знал страшно много, знал все или почти все, да, да, помню — только забыл, что имен­но... Я родился, чтобы всем все рассказать, поведать, всем-всем! Мама рассказывала со смехом («А расскажи, какой я был маленький?»),— что был я младенцем нео­быкновенно общительным, ко всем-всем-всем обращал­ся из коляски на улице с вдохновенными нечленораз­дельными речами, что-то доказывал, объяснял, жести­кулировал, пел, смеялся...



Искал язык?

Да — и когда стал рисовать, и первые попытки самос­тоятельного музицирования и фантастические сочине­ния...

Но — понятный парадокс — забывание содержания по мере овладения формой. Языками, которые мне предла­гали, я ЗАБЫВАЛ — забивал память Сущего.

Учили чужому. Встречался и со своим, но не узнавал, только чувствовал. Все, что усваивал, было лишь ВОС­ПОМИНАНИЕМ.

Поражало учителей (но не меня самого) знание значе­ний ранее не знакомых, казалось бы, иностранных слов.

...Понимаю теперь: я и должен был забыть Э т о — чтоб снова вспомнить — на языке тех, кому послан с о-о б щ и т ь.

Всем — всем — всем! Слушайте! Смерти нет!

б. Ваше эхо

«Каждый человек,— писал Фрейд,— имеет в своем подсознании аппарат, позволяющий улавливать состо­яния других людей, иначе говоря, устранять искаже­ния, которые другой человек вносит в выражение своих чувств».

Наверное, это и чувствовал Лафатер и прочие челове-ковидцы. Как безошибочно нечто в нас фиксирует малейшие нюансы заискивания, раздражения, пренеб­режения, зависти, вожделения... Как трудно и риско­ванно выводить это в плоскость рассудочного анализа: море нюансов, а истина в оттенке. Общение многока­нально, -слова говорят одно, интонации другое, глаза третье, руки четвертое, все поведение в целом — что-то совсем иное...

31

Идя вглубь, к мозговым механизмам, мы подходим к биологическому первокирпичику социальности. В другой книге я назвал этот биомеханизм мозговым эхом.



Эхо-механизм обеспечивает память, поддерживает непрерывность психической жизни и глубоко связан с эмоциями.

Принцип его действия состоит в повторном воспро­изведении импульсных структур — «рисунков» возбуж­дения в сетях нервных клеток. Таким образом, мозг как бы захватывает поступающие раздражители и дела­ет их, уже в импульсной перекодировке, своей собст­венностью. Внутренне повторяет, свертывает и развер­тывает. Свертка — запоминание. Развертка — воспоми­нание. Происходит все это в основном бессознательно, сознание получает готовые результаты.

Мозговое эхо используется в непроизвольном прог­нозировании. Возможно, в каких-то эхо-единицах мозг прикидывает вероятности будущих событий.

И конечно, легко понять, что эхо-механизм дает физиологическую основу для подражания и обучения. Попугайство да обезьянничанье — вот с чего начинает­ся приобщение к цивилизации (и на этом часто, увы, кончается).

В свое время один из основоположников социологии француз Тард построил на феномене подражания кра­сивую теорию развития человечества. Волны, или лучи подражания, как их называл Тард, идя из глубины веков, обеспечивают распространение цивилизации и культуры, социальную память, преемственность, куль­турную наследственность. Творчество же или изобрете­ние, создающее нечто новое, есть отклонение от подра­жания. Ересь, мутация... и всегда риск.

Все это ясно, и связь с механизмом «эхо» прозрачна.

Огромная масса внушений идет через прямое подра­жание, и развивающийся мозг ребенка жадно себя им подставляет. Пословица «С кем поведешься, от того и наберешься» справедлива прежде всего для юной части человечества. Дети просто гении непроизвольного под­ражания, и трудно сказать, у кого они больше «набира­ются» — у взрослых или друг у друга. (Со стороны взрослых сильнее давление, зато в общении между детьми действует сильнейший катализатор — стихий­ное ощущение тождества).

32

Есть масса межличных эхо и у взрослых людей. Вот — заражение зевотой. (Кто-то уже зевнул от одного слова: зевота?.. Зе-во-та-а-а...). Знакомо, не правда ль?.. На некоторых лекциях я наблюдал повальные эпиде­мии. А однажды попалась мне фотография какого-то американского политического деятеля, запечатленного в момент смачного зевка, и я тут же почувствовал неудержимый, судорожный позыв. Давал смотреть нескольким знакомым: у половины тот же эффект.



Вот что до крайности любопытно: часто одновремен­но зевают люди, находящиеся на близком расстоянии, но не видящие и не слышащие друг друга! Две маши­нистки сидят друг к другу спиной в разных углах комнаты. Стучат громко, где тут услышать зевок, вни­мание сконцентрировано... И, однако, они зевают од­новременно! — Элементарная телепатия!!

Другой простенький пример — волны кашля. Я ради опыта специально вызывал их в библиотеке, в тишине читального зала: начинал усиленно кашлять. Экспери­мент не вполне респектабельный, зато убедительно: обязательно кто-то откликнется, да не один, а двое-трое и больше. Этот же опыт включаю иногда в свои лекции перед демонстрацией массового гипноза. Гово­рю о чем-то и вдруг поперхнусь, закашляюсь... может же и не такое стрястись с лектором... Случая, чтобы никто не ответил, еще не было!

В концертном зале кто-то кашляет по собственному почину, а кто-то по заражению. Кто? Тот, у кого есть расположенность покашлять, но недостаточная для самопроизвольного проявления? Или просто очень на этом уровне внушаемый субъект?.. Ему-то кажется, будто кашляет он по собственному побуждению.

Вот и модель массы непроизвольных подражаний, которых мы у себя не замечаем. Не по этому же меха­низму свершается бессознательный плагиат...

Посмотрим теперь, как возникает подражание двига­тельное, которое я бы назвал соучастием. Болельщик у телевизора. Стоит понаблюдать внимательно за его ногами в момент, когда прорвавшийся игрок любимой команды должен нанести удар... Или за руками, когда смотрит бокс... Сидя рядом с шофером в такси, вы сильно жмете ногой в корпус машины, когда он резко тормозит. А как действует музыкальный ритм! Впечат­лительная девочка в первый раз идет на балет: дивное


с. 1 с. 2 ... с. 10 с. 11

скачать файл